Поскольку в последнее время эти мысли все громче звучат в контексте политики Литвы и ЕС, они заслужили внимания и серьезного обдумывания.
Нужно признать, что Джексон на самом деле является одним из самых трезвых аналитиков Восточного пространства. Ему удалось не только повторить уже безнадежно устаревшее утверждение, что Запад не понимает Восток, но и найти метафору, которая позволяет западному уму хотя бы немного реалистичнее интерпретировать события в России и вокруг нее.
Джексон сравнил постсоветское пространство с положением, сложившимся после развала Римской империи. Якобы сейчас, как и тогда, слишком много претендентов, чтобы перенять права и роль бывшей империи, однако на самом деле на месте империи создаются новые, зачастую весьма странные королевства.
С признания новой реальности может начаться и новая, давайте надеяться, более успешная Восточная политика западных стран
Такое сравнение, наверное, придется по вкусу не всем историкам, но оно на самом деле ближе к реальности, чем утомившее Запад видение развивающейся (но никак не развившейся) демократии.
Другой весьма важный шаг Джексона – это точка, которую он несмело ставит в истории постсоветского «перехода» (на Запад, в Европу, демократию, свободный рынок и еще что-либо). Автор сам этого не говорит, однако между строк нетрудно прочитать мысль, что постсоветский мир – это не только временная неприятность.
Это новая реальность, с которой приходится жить именно как с таковой – учитывая ее конкретные проявления, а не только видя будущий мир после нее. Кто хоть немного интересуется современной западной мыслью, знает, какой радикальный перелом означает этот поворот Джексона. С признания новой реальности может начаться и новая, давайте надеяться, более успешная Восточная политика западных стран.
Однако самому Джексону, все же, не удается полностью освободиться от мышления ХХ века о Востоке. Важнейший вопрос, который у него вызывают постсоветские сумерки, заключается в следующем: что Запад сделал не так? И, соответственно, что они должны были делать? Как, говоря словами самого автора, «мы могли так плохо совладать с Россией и Украиной»?
На эти вопросы как раз и отвечает совершенно логичная теория «Сохранения России» (дословно – «Непотери России»). Джексон утверждает, что Россия (он говорит и об Украине, и о других постсоветских государствах, но Россия представляет для нас наибольший интерес) балансирует на грани огромного экономического кризиса.
Если бы мы позволили возникнуть такому кризису, то якобы он нанес бы страшный удар в первую очередь по Европе, а через нее и по США. Поэтому, по мнению Джексона, западные политики могут подойти к парадоксальным решениям: спасать от краха «Газпром», с которым сами судятся и т.д.
Именно в этом месте Джексон представляет анализ политики Запада, который напоминает стишок из полюбившейся мне в детстве английской сказки. Он звучал так:
Смелее смелее, только не слишком смело,
Иначе ты голову потеряешь.
Джексон словно пытается сказать западным политикам:
Смелее смелее, но не слишком смело,
Иначе ты Россию потеряешь.
Логика этого мотива весьма понятна. Поэтому понятна и его привлекательность. На самом деле, чем нам может грозить огромный экономический кризис в России? Наверное, было бы очень плохо. Конечно, нужно стараться этого избежать. Настолько, насколько возможно. Но именно «возможно» и является настоящим вопросом политики Запада. Джексон весьма правильно показал, что до сих пор Запад стремился на Востоке к тому, что не было возможным. Но на самом ли деле Джексон предлагает возможную альтернативу? Или его видение «процветающей сумеречной России» реальнее видения «демократической России»?
Единственное явно заметное желание политического сообщества России – быть занозой в заднице Запада. Этим Россия и является. Совсем другое – это менее понятные желания.
В политике приходится мириться с тем, что люди очень настойчиво делают и стремятся к тому, чего хотят. К тому, чего хотят они, а не к тому, чего хочешь ты. Если они иногда хотят чего-то другого, нежели ты, ты можешь попытаться им помешать. Но почти невозможно сделать так, чтобы люди хотели чего-либо другого, нежели они на самом деле хотят. Даже если они сами не знают, чего хотят.
Единственное явно заметное желание политического сообщества России – быть, я извиняюсь, занозой в заднице Запада. Этим Россия и является. Совсем другое – это менее понятные желания.
Путин, возможно, хочет быть царем. Так называемые олигархи, наверное, хотят накапливать свое имущество и вместе с тем не быть убитыми ни конкурентами, ни специальными службами. Руководители специальных служб хотят сохранить свой статус «специальных», которого не может быть без государства, и вместе с тем накапливать свое имущество. Армия хочет вести такие войны, на которых можно мародерствовать.
Желания собирающихся на улицах Москвы протестующих, наверное, еще разнообразнее: одни хотят больше денег, другие – возможности публиковаться в западной прессе, третьи, например, победить на Евровидении. Общая картина этих желаний, возможно, на самом деле соответствует понятию «сумеречной России», но очень трудно представить, как такая Россия может стать еще и «процветающей».
Если Россия захотела бы чего-то более красивого, например, стать процветающим европейским государством, она могла бы этого достичь. Для России сегодня, как и раньше, двери в Европу открыты, только никто ее в эти двери не затащит. Ни как демократию, ни как сумеречную Россию.
Было время, когда Россия очень хотела попасть в Европу. Хотела и прилагала огромные старания. Старалось и государство, и политическое сообщество, и даже многие россияне лично. Некоторые старания были довольно комичными, как разговоры русской элиты на ломаном французском. Нельзя сказать, что из этого ничего не получилось. Как бы ни было литовцу трудно это признать, Россия никогда не была так близка к Европе, как в XIX веке.
Кстати, как раз только этот период, наверное, подсознательно вспоминают те, кто говорят, что Россия всегда была важной частью Европы. Не всегда, но в течение некоторого времени точно была. Но так было не потому, что политики тогдашней Европы успешно «совладали» с Россией, а потому, что она сама этого хотела.
Боюсь, что примирение с новой реальностью России будет глубже и болезненнее, чем думает Джексон. Придется смириться не только с абстрактными процессами в России, а с конкретными желаниями ее жителей. И придется придумать, как защитить свои западные интересы именно в контексте таких желаний россиян и России.
Литве в этой политике придется работать больше, нежели большинству других. У нас очень много интересов, связанных с Россией.
Я почему-то предчувствую, что возможность новой Восточной политики западных стран в первую очередь связана с проявлением и определением конкретных интересов Запада на Востоке.
Важно не абстрактное стремление к стабильности в регионе, важно очень конкретно ответить, чего хотят достигнуть западные государства, особенно европейские, в России или в отношениях с Россией. Только когда прояснятся эти интересы, прояснится и более общая или отдельная политика Европы и Запада по отношению к России.
Литве в этой политике придется работать больше, нежели большинству других. У нас очень много интересов, связанных с Россией, которые, кстати, тоже не помешало бы конкретнее понять и перечислить (например, если на самом деле нашим желанием является меньше платить за отопление, то лучше всего к России присоединиться; у присоединения будет своя цена, но отопление подешевеет – спросите у белорусов).
Поэтому невозможно избавиться от назойливой заключительной мысли, что пока другие еще только начинают размышлять над проблемой сохранения России, мы уже должны были быть впереди, «толкая» очень конкретные проекты и стремясь к очень конкретным решениям. Поскольку в одном мы можем быть уверены – в ближайшее время мы Россию точно не потеряем.
